Первое открытие [К океану] - Николай Задорнов

— Конечно, куда проще сплавлять все необходимое для Камчатки по Амуру! Как бы сама природа положила тут великой реке течь на восток.

Муравьев покачал головой и умолк. Он вспомнил, как царь сказал, что Амур — река бесполезная, что в устье ее могут входить только лодки.

— В Петербурге твердят, что Амур теряется в песках! Средств на исследование не хотят отпустить: будто бы опасаются осложнений с Китаем, боятся, что Китай закроет чайную торговлю в Кяхте и лишит наших богачей доходов... А тем временем объяви нам войну англичане хотя бы на несколько дней и займи они Камчатку — мы ничего не поделаем... Лишимся ее навсегда, — сказал Муравьев, садясь за стол, — а они приобретут важнейшую станцию на океане... Да и не только Камчатку, а и Амур могут захватить...

Утром, поднявшись, по привычке, с восходом, Муравьев сидел в халате за столом и работал.

Над окном ворковали голуби. С крыш капало. Утро занималось ясное.

Генерал разбирал документы о работе горных заводов. «Отберу крестьян у горных, и новые казаки будут. Солдаты нужны».

Часы пробили полдень, когда губернатор, переодевшись и позавтракав, вошел в служебный кабинет. На столе лежали пакеты, письма и газеты — русские, французские и английские. Сегодня был почтовый день. Корсаков только что закончил распечатывать почту. Один из пакетов от Невельского. Муравьев немедленно вскрыл его.

— Меншиков ничего не сделал! — воскликнул он, прочитав письмо.

Муравьев решил, что тут надо быть осторожным. Присланный Невельским проект инструкции на опись Сахалина, а также устья и лимана реки составлен был обстоятельно. К скорейшему выходу судна приняты все меры. По письму очевидно, что Невельской взялся за дело весьма серьезно.

«Исследования его нужны мне до зарезу. И гавань на побережье близ амурского устья, которую он хочет открыть, также нужна, и река... Хотя бы плаванье по реке установить. Но как просить царя утвердить инструкцию?»

Губернатор поднялся и оттолкнул кресло так, что оно покатилось по паркету на медных колесиках. Он на всю жизнь запомнил провал своего проекта об освобождении крестьян.

Муравьев остановился у окна, в котором виден был голостволый сад. На дорожках чернела протаявшая земля. Садовник подстригал старый тополь.

«Невельской — так тот, кажется, готов идти на открытие без всяких позволений», — подумал он, вспомнив письмо решительного моряка.

Губернатор взял со стола звонок и позвонил. Вошел адъютант. Посетители давно уже ждали. Велено было начинать прием.

Глава двадцатая

АНГЛИЧАНЕ

В пору расцвета империи они старались быть сдержанными в выражении почтительности. Грубость и высокомерие также облекались в форму некоторой вежливости, но проявление их считалось обязательным.

Хилль с гордостью занес в свой дневник, чтобы потом включить в будущую книгу, запись о том, как удачно срезал он сибирского губернатора при первой встрече, в присутствии его подчиненных.

Хилль полагал, что у него есть нюх на людей, он знает, с кем и что можно себе позволить. К тому же по дороге через Сибирь он счастливо обрел попутчика. Коммерсант Риши — хозяин модного магазина в Иркутске. Его жена — дочь французского офицера, плененного в двенадцатом году и оставшегося в южной России.

Губернатор приветливо встретил Хилля и Риши, явившихся с визитом. Хилль передал официальную депешу графа Нессельроде. Губернатор вскрыл, прочел и пересказал ее. Канцлер просит оказать Хиллю всяческое содействие и облегчить его пребывание в границах Восточной Сибири...

Депеша вложена была в письмо лорда Блумфильда, английского посла в России. Губернатор пересказал все именно так, как изложено в письме лорда. Хилль сдержанно улыбнулся.

Губернатор сказал, что рад видеть гостя и познакомиться.

Хилль ответил с холодной почтительностью, что уже имел честь видеть их превосходительство. Где? По дороге. В оттепель. Его превосходительство застрял в грязи со своим экипажем на казенных лошадях. А Хилль прокатил мимо на частных, обгоняя его.

Час от часу не легче! Старый служака и так ожидал беду на свою голову. Как известно, беда одна не ходит. Пятницкий в те дни готовился к приезду нового губернатора... А в Петербурге состряпали еще одно угощение для него. Письмо канцлера Нессельроде, оказывается, послано было в Иркутск после отъезда Хилля из Петербурга, но не губернатору, а на почту самому Хиллю, до востребования, в письме лорда, с тем чтобы Хилль сам отдал в руки...

С такими верительными грамотами можно насмешливо смотреть в глаза важного чиновника. А тот и обижен, и несколько растерян, готов гневаться, но не смеет. Пятницкий понимал, как все нехорошо складывается. Он вынужден был сносить пощечину за пощечиной.

Хилль, прекрасно знавший, что Пятницкий запутался и живет в тревоге, поставил себя в достойную позицию.

Но Риши предупредил его, что сюда едет новый генерал-губернатор — опаснейшая личность.

Муравьев при первой же встрече пригласил Хилля к обеду. Он вкладывал в свои любезности столько чувства, что Хилль невольно насторожился. Новый губернатор очень молод, ему лет тридцать семь.

Жена его прекрасно говорит по-французски. Стало известно в городе, что она природная француженка. Обед был на широкую ногу. Риши узнал, что Муравьева — урожденная графиня де Ришемон.

Хилль уже обосновался здесь и чувствовал себя чуть ли не настоящим иркутянином... Он занимал пол-этажа в особняке одного из местных молодых коммерсантов. Хозяин — коренной сибиряк — интересовал его теперь гораздо больше, чем Риши. Он ввел англичанина в общество местных купцов. Это совершенно необыкновенные личности. Ничего общего с бородатыми купцами Москвы или немецкими и французскими коммерсантами Петербурга.

Однажды один из этих молодых коммерсантов, ходивший во фраке и владевший богатейшей библиотекой книг и рукописей, глава фирмы с миллионными оборотами, сказал в своей гостиной, обращаясь к нему:

«Вот вы говорите, что англичане предприимчивый народ. А между тем только у нас в Иркутске двое французов — профессор и хозяин фирмы. А во всей нашей огромной Сибири нет ни единого англичанина...»

И общество вдруг разразилось хохотом. Хиллю намекали, что французы перегоняют англичан. Да, в Иркутске есть фирма, принадлежащая французу, есть приглашенный из Франции преподаватель французского языка.

...Муравьев входил в силу. Он выгонял чиновников, отстранил Пятницкого. Купечество, кажется, довольно новым губернатором.

Хилль давал уроки английского языка детям княгини Волконской, старался сблизиться с политическими ссыльными, их дома были открыты. Но сблизиться не удалось... Они очень сдержанны и надменны — эти аристократы в изгнании.

Хилль все более сходился с местными тузами. Он должен был видеть дороги Сибири, постараться узнать численность народонаселения, войск, средства передвижения по рекам, средства связи с Камчаткой. Ему предстояло большое путешествие по Лене и Охотским трактом к морю.

Дни стояли солнечные, сопки вокруг города пожелтели, снега сошли быстро. Над Ангарой по утрам раздавался благовест в Иркутском кремле, ему отвечали колокола в Знаменском монастыре и в церквах, выстроившихся на высоком берегу.

Толпы иркутян с детьми шли к реке. Как замечал Хилль, здешнее население очень любит свои реки.

Только здесь Хилль узнал, что самый замечательный русский деятель в Аляске был не Беринг[97], а Шелихов. Ему поставлен отличный памятник. Он узнал, что сибиряки очень чтят память Шелихова, иркутского купца, считают его, а не Витуса Беринга открывателем Аляски, называют его своим Колумбом, открывшим Америку с севера. Шелихов, как оказалось, был организатором грандиозного торгового дела и зачинателем судоходства с Аляской. С его именем связано создание Российско-американской компании, которая теперь переведена в Петербург и акциями которой завладели столичные вельможи, даже члены царской фамилии. Дело вырвано из рук сибиряков. Управление Компанией осуществляется руками родовитых немцев... А после смерти Шелихова, как рассказывали иркутяне, Компанией отлично управляла его жена, сильная и умная женщина.

Хиллю пришлось повидать купцов и служащих Российско-американской компании, которые не раз бывали не только в Аляске, но и в Калифорнии.

Аляска до сих пор находилась практически в зависимости и почти в подчинении у Иркутска, хотя правление ее в Петербурге, а в колонии — свое управление во главе с директором. Но весь сбыт товаров и перевал грузов на Кяхту и в столицы России шел через Иркутск. Продуктами Аляску снабжал Иркутск. И если Петербург поставлял на Аляску высших чиновников для Компании, из которых немало было карьеристов, то весь костяк, на котором стояло дело Компании, оставался сибирским. Преимущественно иркутяне служили на судах, на складах, были рабочими Компании, ее конторщиками, приказчиками, транспортировали грузы по морю, по рекам, через сопки и степи. Эти же сибиряки служили до последнего времени в Калифорнии, где у Компании были небольшие посты, которые теперь оставлены.